Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

Лысина Александра покраснела, а Янович, сверкнув глазами, бросил с недоверием:

— Ну и что ж ты, не воспользовался оборотом?

— Я? — в воздухе крутанул тулуп Санёк и, набрав воздуха, усилил концовку: — Да я!.. Я как настрелял ей… палок десять, до сих пор стонет. На работу не вышла. Того.

Ипатов не сдержал смеха и покатился с ним к подоконнику. Чтобы охладить красные от смеха щёки, он глотнул воздуха и распахнул ворот рубахи.

— Ну, допустим, ты тоже на работу вчера не вышел, — сказал Ипатов, прищурившись.

Санька сжал губы, готовясь к новой фигуре, но Янович остановил сказочную феерию:

— Ладно, пацаны, по коням. Медь вниз пошла. К обеду всё посчитаю, тогда забегайте, перетрём.

Он тут же припал к телефону и, кажется, не заметил, как его друзья покинули директорский кабинет, глядя друг на друга, как повздорившие сорванцы.

После ссоры с любовницей Санька шутил всё меньше и ел без аппетита. Поковыряется в тарелке — и давай к официантам придираться, раскидывая пальцы веером. Вкус к жизни теряется без справедливой оценки личных достоинств, особенно мужских. И вот в конце концов плюнул Санька на гордость и купил тортик, «Ленинградский», Ларкин любимый, как ни в чём не бывало, как бывало в прошлой жизни младшего научного сотрудника института стали, и отправился на свидание к Рабинович.

На встрече Лара зевала, не прикрывая рта, и хлопала простыми, ненакрашенными ресницами, отчего Санёк насторожился — он первый раз видел возлюбленную без грима. Лицо её показалось ему чужим, губы бесцветными, а глаза пустыми. И сам себе он показался простым мужичком с одной лишь достопримечательностью — лысеющим темечком. Санька поставил тортик на скамью в узкой прихожей и с надеждой впялился в глаза Лары, стараясь отыскать в их глубине любимый образ супер-Гацко. А Лара, задрав, подбородок, широкий и плоский, заговорила первой:

— Опоздал. Всё. Я подала документы, продала квартиру и дачу продаю. Мы уезжаем в Штаты, эмигрируем. Я и папа, дети, вся семья, в общем, и сестра с Жорой.

Санька хотел что-то сказать, ковбойское, но не сумел из-за накатившихся слёз. Сел на скамью, прямо на торт, и очень по-русски выругался.

Наутро кабинет Яновича сотрясался от криков и стенаний второго зама.

— Ну помогите же остановить её, боже мой! Валера, есть же какие-то способы…. И незаконные, любые. Не молчи. Александр, не молчи, чтоб тебя!!!

Ипатов протирал очки и смотрел на Яновича полуслепыми глазами, ожидая приговора по любовному делу несчастного друга. Но Янович за время Санькиного монолога не вымолвил ни слова: то щурил глаза, то рассматривал носы дорогущих итальянских туфель.

— А ты, Санёк, будешь содержать её детей? Учить? А? Не в совке живём — за всё платить трэба, — наконец сказал Валерий, поправляя галстук, — Америка, Америка… сам понимаешь.

— Ну, здесь люди живут как-то, — промямлил Санька. — Я помогу. Да и потом, у Ларки есть родственники богатые. В торговле.

— Богатые родственники не просят её остаться. Да и чувство родины у неё иное, понимаешь? Я лично рад за Ларису Борисовну. Программист она неплохой, хороший даже. Работу найдёт, детей выучит… Прекрасно. А ты, Саня, если правда любишь — отпусти. — Валерий хлопнул друга по плечу. — А если не любишь — тем более отпусти.

Янович говорил и улыбался неуловимой внутренней улыбкой, которая исчезала только в особенно драматических случаях, а Ипатов, как всегда, кивал в знак одобрения.

Итак, первый год Гацко строчил письма в далёкую Америку, на конвертах писал по-английски Laura и требовал, требовал фотографий. На друзей Санька дулся. Крутые выискались, чтоб их. Взяли бы Ларку на работу в офис, точно бы не подалась за океан. Сами-то по бабам шастают, кобели, мелкие люди. Что они в чувствах высоких понимают! У Саньки сердце огромное, как у поэта, то стонет, то разрывается, только новая персоналка спасает: тетрис да «Принц Персии». С каждым новым уровнем от прирождённого оптимиста отступает меланхолия. Он стал ещё и почитывать сонеты и японские хокку, иногда даже цитировать, а в рабочем кабинете на полки с картонными папками втиснул несколько поэтических сборников с золотыми вензелями на обложках. Визиты в книжный магазин стали регулярными. Санька останавливался около полки с самыми солидными книжками и, окидывая покупателей взглядом живого классика, читал аннотации.

Работницы книжной торговли заприметили постоянного клиента в белом плаще, думали, что художник известный: на шее платок, на пальцах перстни. Поэтому здоровались первыми, а товар представляли из всей широты ассортимента. Санька, вглядываясь в лица продавщиц, беседовал с ними о хокку и впитывал по ходу восторг девушек. Но его утерянный образ так и не ожил в глазах ни у одной из них. Так, неприкаянный, Санёк забрёл наконец к стенду с национальной литературой. Ответственной за стенд оказалась Золушка в сером платье со школьным воротничком, которая показалась Саньке богиней. И всё потому, что в её наивных распахнутых глазах воссиял образ принца в белом, самого крутого в стране, и с каждой минутой образ становился всё грандиознее.

Золушку звали Дашей, ей минуло девятнадцать, а на вид никто не дал бы ей больше шестнадцати. Она получала зарплату, равную стоимости Санькиного будничного обеда, а дома, как и полагается Золушке, штопала колготы и проглаживала утюгом пробитые талончики. Поэтому Гацко казался ей космическим пришельцем высшей расы. Даша восторгалась каждым его словом, а от прикосновения рукава его белого плаща душа её будто выпрыгивала из тела в невесомость. Санька, как опытный ловелас, подхватил в воздухе это самое её тонкое тело и вместе с душой пригласил на ужин.

Домой он вернулся на следующий день, после работы. Пока Магда Даниловна гуляла с внуком по магазинам, Санька собрал походный рюкзачок и, встретив Любу на пороге, брякнул: «Всё. Без истерик. Я ухожу». Люба заплакала без звука, серёжки‑цепочки в ушах задрожали: самое страшное, о чём она не позволяла себе думать, произошло.

Оставшийся вечер Магда Даниловна атаковала телефон Яновича, но пообщаться удалось только с его супругой. Та послала Магду Даниловну в сумме на восемь букв и обозвала её сына. С детства знакомая с ненормативной лексикой, Магда Даниловна тоже не отмалчивалась, но напряжение не сняла, поэтому до рассвета сон так и не пришёл к ней, чтобы дать утонуть в пухе деревенской подушки.

Утром она отвела внука в школу, невестку в поликлинику — и прямиком в офис. Охранник, увидев её лицо, пропустил без допроса — иначе одним бы взглядом убила.

От первых же шагов мамы Гацко взорвалась бомба на паркете «Икара». Мама второго зама в его кабинете стучала кулаками по дизайнерской мебели, сопровождая каждый удар цитатами из своей вчерашней беседы с Полиной. Вся курилка припорхала к двери маленького шефа и следила за ходом событий, чтобы, вернувшись на исходную позицию, со смаком обсудить собранный материал. Зрителей и слушателей разогнала главбух, Елена Юрьевна Метлицкая, женщина молодая и самая умная на «Икаре», такая умная, что Санька заикался в разговоре с ней, а Ипатов и вовсе избегал общения, чтобы не сесть в лужу. Она же остудила маму второго зама, горячую, как беговая лошадь на финише, и затрещину дружескую влепила перепуганному Гацко.